Bitcoin Magazine
Письмо самурая № 7: Записки изнутри
Дорогой читатель,
Прошло много месяцев с тех пор, как я писал вам в последний раз. Отчасти это потому, что большую часть июня и часть июля я провёл в пути из FPC Morgantown в FCI McKean — это четыре часа езды. Почти всё это время у меня не было доступа к ручке, бумаге, маркам или примитивной системе электронной почты, которой я пользуюсь, чтобы отправлять эти письма.
Другая причина, по которой я так долго не писал, в том, что, когда я наконец добрался до места, весь этот кошмар настолько выбил меня из колеи, что мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и пережить эту месячную травму — этап перевозки между учреждениями BOP.
Через шесть дней после прибытия в FCI McKean я наконец взялся за ручку, чтобы описать это путешествие, но вместо письма получилось скорее эмоциональное излияние, которое помогло мне пережить худшие 30 дней в моей жизни. Я решил немного отстраниться от этого и подождать, прежде чем отправлять письмо. Я постепенно привыкаю к жизни здесь, в McKean, и со временем расскажу вам обо всём, что здесь происходит. Но в этом письме я хочу вернуться к началу июня.
Я хочу подробно рассказать обо всём процессе перевозки и объяснить, как вместо быстрой четырёхчасовой поездки получилось 30 дней, два перелёта через весь континент, три автобусные поездки по несколько часов, сокамерник, отбывавший срок за убийство, и сокамерник, который никак не мог перестать срать (убийца был предпочтительнее). Скорее всего, из-за объёма письмо будет опубликовано в двух частях. Спасибо, что продолжаете читать и поддерживать меня.
“Наконец я взялся за перо, чтобы описать […] самые ужасные 30 дней в моей жизни.”
5 июня мне сообщили, что меня переведут из федерального исправительного учреждения минимального уровня безопасности в Моргантауне (FPC Morgantown) для прохождения программы лечения от наркотической и алкогольной зависимости. Успешное завершение программы (она длится около 9–10 месяцев) дает право на сокращение срока на год, так что, казалось бы, переезд ради участия в ней вполне оправдан.
Из соображений безопасности вам не сообщают, когда именно вас вывезут и куда направят. При перевозке под стражей Федерального бюро тюрем вас почти всегда сажают в самолет, которым управляют маршалы США, и доставляют в транзитный центр Бюро тюрем в Оклахома-Сити. Через несколько дней в Оклахоме вас снова сажают в самолет и везут к месту назначения. По разговорам с другими заключенными я понял, что транзит обычно занимает от одной до двух недель.
Я также слышал, что перевозка одного заключенного через Оклахому обходится примерно в 10 000 долларов. Я решил, что, поскольку у меня минимальный уровень безопасности, почти два года до суда я провел на свободе, явился в тюрьму добровольно и с момента заключения не получал взысканий за нарушения, я подхожу для так называемого отпуска для самостоятельного переезда — в этом случае я должен был бы за свой счет добраться до нового учреждения.
5 июня я официально подал просьбу разрешить мне самостоятельно добраться до нового учреждения. 8 июня мне отказали без объяснения причин: меня повезут через транзитный центр, и ничего с этим не поделаешь.
10 июня в 6:00 утра меня вызвали в отделение приема и выписки (R&D). Тогда я еще не знал, что меня ждет месячный лихорадочный кошмар: два разных места содержания, камеры с убийцами, заточение за решетками на 23 часа в сутки и многое другое.
Мой выход через отделение приема и выписки почти ничем не отличался от того, как меня приняли. Меня раздели, обыскали и выдали комплект неудобной одежды не по размеру: брюки цвета хаки на резинке, коричневую хлопковую рубашку, заношенные боксеры, непарные носки и синие парусиновые туфли без шнурков.
Меня поместили в камеру временного содержания, пока остальные заключенные, которых переводили вместе со мной, проходили ту же процедуру. В тот день из Моргантауна переводили шестерых из нас. Нас выстроили в ряд и по очереди вызвали вперед, чтобы офицер заковал нам лодыжки в кандалы и надел наручники на запястья.
Когда наручники и кандалы были на нас, офицер обмотал цепь вокруг нашей талии и пристегнул к ней наручники. В итоге поднять руки выше пояса было невозможно, а идти можно было только короткими, болезненными шаркающими шагами. Нам выдали коричневые бумажные пакеты с «завтраком» (хлебом, арахисовой пастой и колбасой болонья) и отвели к ожидавшему автобусу.
“Нас выстроили в ряд и по очереди вызвали вперед, чтобы офицер заковал нам лодыжки в кандалы и надел наручники на запястья.”
Автобус представлял собой нечто среднее между жёлтым школьным автобусом и междугородним экспрессом (вроде Greyhound или National Express) и уже был заполнен заключёнными из других тюрем поблизости. В автобусе были ребята со всеми уровнями безопасности. Некоторые отбывали по 20 лет и ехали из «пени» (федеральной тюрьмы строгого режима), а некоторые, как я, получили короткие сроки и направлялись в лагерь.
В целом атмосфера в автобусе была дружелюбной. Большинству ребят из федеральной тюрьмы строгого режима было интересно, что за лагерь и сколько там стоит контрабанда вроде вейпов и телефонов. В передней части автобуса, за металлической решёткой, находились водитель и трое хорошо вооружённых конвоиров. Все они были в защитных жилетах и носили пистолеты и длинноствольное оружие.
Когда мы выехали из Моргантауна, я с волнением смотрел на проплывавшие за окном пейзажи. Это был первый за шесть месяцев взгляд на внешний мир. Я впитывал каждую деталь: трейлерный посёлок, обветшалую заправку, магазин XXX — всё завораживало. Примерно через час автобус внезапно свернул с шоссе и остановился у обочины узкой дороги. Минут через двадцать на холостом ходу я заметил, как один из конвоиров возвращается к автобусу с пакетом печенья из Tudor’s Biscuit World — заведения, ставшего символом Западной Виргинии.
Мы оставались на обочине, пока каждый офицер по очереди ходил покупать завтрак. На это ушло больше часа. Я решил, что завтрак — это хорошая идея, но мой хлеб выпал из пакета на пол. С завтраком пришлось повременить. Едва мы снова выехали на дорогу, как вдруг опять свернули с неё. На этот раз каждый офицер по очереди заходил на заправку покупать сигареты и энергетики.
Металл наручников уже впивался мне в лодыжки, запястья сводило судорогой, а барабанные перепонки были измучены до предела. Об этом уже говорили многие, но одно, что действительно запоминается в тюремном автобусе, — это его невероятный шум. Каждый ухаб на дороге сопровождается симфонией грохочущего металла. Заключённые в передней части автобуса громко переговариваются со своими приятелями, сидящими в самом конце. На протяжении всей поездки громкость выкручена на максимум.
Примерно через пять часов мы прибыли в региональный аэропорт Гринбрайар-Вэлли. У взлётно-посадочной полосы в стороне стояло ещё несколько тюремных автобусов. В течение следующего часа или около того офицеры из других автобусов один за другим поднимались к нам и выкрикивали списки имён. Мы играли в большую игру в музыкальные стулья, и на короткое мгновение я помолился, чтобы меня пересадили в другой автобус и отвезли прямо в мой лагерь, избавив от бесплатного перелёта в Оклахому.
Наконец эта игра в музыкальные стулья закончилась, и нам велели выйти из автобуса и направили к шеренге ожидавших нас маршалов США, стоявших перед простым белым самолётом, украшенным лишь маленьким американским флагом на киле.
Маршал обыскал меня, проверил рот и ступни, велел выстроиться и ждать у передней части самолёта, под кабиной пилотов. На взлётной полосе нас тесно набили в десять рядов, как минимум по десять заключённых в каждом. Мы смотрели, как заключённые выходят из самолёта и садятся в автобусы, из которых мы только что вышли.
Для сотрудников Федерального бюро тюрем всё это, должно быть, было настоящим логистическим кошмаром, и я удивился, насколько слаженно всё проходило. Быстро это назвать было нельзя, но могло быть гораздо хуже. Наконец мне приказали, покачиваясь, подняться по трапу и сесть в самолёт. Я чувствовал себя Джо Байденом перед тем, как он упал на лестнице.
Как же стыдно было бы грохнуться на глазах у всех этих преступников. Но я поднялся, не опозорившись. На борту стюардесс заменили маршалы авиационной службы, хотя по поведению их почти невозможно было отличить от бортпроводника Delta, который пытается построить толпу толстых нерях в спортивных костюмах, или от маршала США, который пытается построить толпу заключённых. По указанию маршалов мы занимали места в каждом ряду, начиная с задних.
Я сидел у окна. Сосед щеголял впечатляющей татуировкой на всё лицо и сообщил, что отсидел 15 лет, а из федеральной тюрьмы строгого режима его вышвырнули за драку. Я сказал ему, что направляюсь в лагерь и отсидел всего 6 месяцев. После этого ему больше нечего было мне сказать.
“За 6 месяцев это был мой первый глоток воздуха внешнего мира.“
Самолёт явно повидал лучшие времена — похоже, он был ещё со времён холодной войны. Наклейки, которые обычно лепят на поверхности самолётов: не курить, где найти спасательный жилет в случае аварии — правда, как надеть этот жилет в кандалах и связанных наручниками руках, не объяснялось, — были все на немецком и русском. Откуда они вообще взяли эту рухлядь?
Две трети самолёта занимали заключённые. Последнюю треть, в передней части, заполняли сотрудники Службы федеральных маршалов США — их было не меньше тридцати. Затем самолёт взлетел, и мы направились в Оклахома-Сити. Примерно через час маршал авиационной безопасности, изо всех сил изображавший угрюмую стюардессу Delta, швырнул в нас пакеты с обедом. Это был второй — но не последний — сухой паёк: четыре ломтика хлеба, пакетик арахисовой пасты, два ломтика индейки и маленькая пачка печенья («Cream 4 Fun» — неизменный хит Федерального бюро тюрем, который даже в моём плачевном положении вызвал у меня глупый смешок).
К этому моменту меня уже до смерти достала жирная арахисовая паста BOP, и я с удовольствием сплавил её соседу с татуировкой на лице. Я принялся готовить себе сэндвич с индейкой — задача оказалась непростой из-за наручников и ограниченной подвижности. Хлеб был ледяным, а индейка замёрзла намертво. Смахнув верхний слой льда с ломтиков мяса и положив их между кусками уже размокшего, но всё ещё промороженного хлеба, я откусил и понял, что сэндвич с индейкой-мороженым мне не очень-то нравится. На обед пришлось обойтись Cream 4 Fun.
Я был благодарен за маленькую бутылку воды, которую нам раздали, но совсем не обрадовался, когда, корчась и пытаясь открутить крышку, расплескал большую её часть себе на грудь. Вскоре после обеда маршал прошёл по рядам и спросил, кому нужно в туалет. Нужно было большинству, так что остаток полёта прошёл в толкотне и хождении туда-сюда в туалет. Я отказался, решив потерпеть, но мужчина через проход сообщил всему самолёту, что ему нужно посрать. Это заявление вызвало немалое смятение и споры.
Когда мы подлетали к Оклахома-Сити, пилот объявил по громкой связи, что в городе прекрасный солнечный день и приятные 88 градусов. Он не упомянул, что за всё время пребывания в FTC Оклахома-Сити никто из нас солнца не увидит.
Мы приземлились в аэропорту OKC и прошли мимо главного здания терминала к приземистому коричневому бетонному зданию этажей в шесть. После целой вечности нас по рядам выводили по телетрапу прямо в аэропортовую тюрьму.
Мы гуськом прошли мимо шеренги маршалов, которые, к счастью, сняли с нас наручники и кандалы, снова обыскали наши рты и ноги и направили нас в тёмную бетонную камеру, где нас набили битком, как сардин в банку. В углу комнаты стоял единственный сантехнический блок из нержавеющей стали — совмещённые унитаз, раковина и питьевой фонтанчик.
Источник: BitcoinMagazine
